стихи

Последний пост:04.10.2019
12
1 2 20 21 22 23 24
  • Геннадий Головатый

    А мне судьба сказала: «Червем будь!» –
    И перебила ноги, руки, спину;
    подмяла, изуродовала грудь
    и, под ноги идущим навзничь кинув,

    ушла. А я – увидел над собой, –
    так глубоко, как можно только в детстве,
    так широко, что некуда и деться, –
    не свод – один лишь воздух голубой!

    И птицы в нём! Куда они летели?
    Какую боль они в себе несли?
    Какою жаждой сорваны с земли?
    Какою тайной вольные владели?..

    Судьба сказала: «Червем… червем будь!»
    И перебила ноги, руки спину.
    Я кулаки кусал: так остро грудь
    Томила мне дорога из-за тына.

    И всё твердило: «Ты гоним. Гоним!»
    Светлица в доме стала мне темницей.
    А в сердце у меня взмывали птицы –
    Какие дали открывались им!
    374/402
    Ответить Цитировать
    1
  • Бродский

    Письмо в бутылке

    То, куда вытянут нос и рот,
    прочий куда обращен фасад,
    то, вероятно, и есть "вперед";
    все остальное считай "назад".
    Но так как нос корабля на Норд,
    а взор пассажир устремил на Вест
    (иными словами, глядит за борт),
    сложность растет с переменой мест.
    И так как часто плывут корабли,
    на всех парусах по волнам спеша,
    физики "вектор" изобрели.
    Нечто бесплотное, как душа.

    Левиафаны лупят хвостом
    по волнам от радости кверху дном,
    когда указует на них перстом
    вектор призрачным гарпуном.
    Сирены не прячут прекрасных лиц
    и громко со скал поют в унисон,
    когда весельчак-капитан Улисс
    чистит на палубе смит-вессон.
    С другой стороны, пусть поймет народ,
    ищущий грань меж Добром и Злом:
    в какой-то мере бредет вперед
    тот, кто с виду кружит в былом.
    А тот, кто — по Цельсию — спит в тепле,
    под балдахином и в полный рост,
    с цезием в пятке (верней, в сопле),
    пинает носком покрывало звезд.
    А тот певец, что напрасно лил
    на волны звуки, квасцы и йод,
    спеша за метафорой в древний мир,
    должно быть, о чем-то другом поет.

    Двуликий Янус, твое лицо —
    к жизни одно и к смерти одно —
    мир превращают почти в кольцо,
    даже если пойти на дно.
    А если поплыть под прямым углом,
    то, в Швецию словно, упрешься в страсть.
    А если кружить меж Добром и Злом,
    Левиафан разевает пасть.
    И я, как витязь, который горд
    коня сохранить, а живот сложить,
    честно поплыл и держал Норд-Норд.
    Куда — предстоит вам самим решить.
    Прошу лишь учесть, что хоть рвется дух
    вверх, паруса не заменят крыл,
    хоть сходство в стремлениях этих двух
    еще до Ньютона Шекспир открыл.

    Я честно плыл, но попался риф,
    и он насквозь пропорол мне бок.
    Я пальцы смочил, но Финский залив
    тут оказался весьма глубок.
    Ладонь козырьком и грусть затая,
    обозревал я морской пейзаж.
    Но, несмотря на бинокли, я
    не смог разглядеть пионерский пляж.
    Снег повалил тут, и я застрял,
    задрав к небосводу свой левый борт,
    как некогда сам "Генерал-Адмирал
    Апраксин". Но чем-то иным затерт.

    Айсберги тихо плывут на Юг.
    Гюйс шелестит на ветру.
    Мыши беззвучно бегут на ют,
    и, булькая, море бежит в дыру.
    Сердце стучит, и летит снежок,
    скрывая от глаз "воронье гнездо",
    забив до весны почтовый рожок;
    и вместо "ля" раздается "до".
    Тает корма, а сугробы растут.
    Люстры льда надо мной висят.
    Обзор велик, и градусов тут
    больше, чем триста и шестьдесят.
    Звезды горят и сверкает лед.
    Тихо звенит мой чёлн.
    Ундина под бушпритом слезы льет
    из глаз, насчитавших мильарды волн.

    На азбуке Морзе своих зубов
    я к Вам взываю, профессор Попов,
    и к Вам, господин Маркони, в КОМ,
    я свой привет пошлю с голубком.
    Как пиво, пространство бежит по усам.
    Пускай дирижабли и Линдберг сам
    не покидают большой ангар.
    Хватит и крыльев, поющих: "карр".
    Я счет потерял облакам и дням.
    Хрусталик не верит теперь огням.
    И разум шепнет, как верный страж,
    когда я вижу огонь: мираж.
    Прощай, Эдисон, повредивший ночь.
    Прощай, Фарадей, Архимед и проч.
    Я тьму вытесняю посредством свеч,
    как море — трехмачтовик, давший течь.
    (И может сегодня в последний раз
    мы, конюх, сражаемся в преферанс,
    и "пулю" чертишь пером ты вновь,
    которым я некогда пел любовь.)

    Пропорот бок, и залив глубок.
    Никто не виновен: наш лоцман — Бог.
    И только Ему мы должны внимать.
    А воля к спасенью — смиренья мать.
    И вот я грустный вчиняю иск
    тебе, преподобный отец Франциск:
    узрев пробоину, как автомат,
    я тотчас решил, что сие — стигмат.
    Но, можно сказать, начался прилив,
    и тут раскрылся простой секрет:
    то, что годится в краю олив,
    на севере дальнем приносит вред.
    И, право, не нужен сверхзоркий Цейс.
    Я вижу, что я проиграл процесс
    гораздо стремительней, чем иной
    язычник, желающий спать с женой.
    Вода, как я вижу, уже по грудь,
    и я отплываю в последний путь.
    И, так как не станет никто провожать,
    хотелось бы несколько рук пожать.

    Доктор Фрейд, покидаю Вас,
    сумевшего (где-то вне нас) на глаз
    над речкой души перекинуть мост,
    соединяющий пах и мозг.
    Адье, утверждавший "терять, ей-ей,
    нечего, кроме своих цепей".
    И совести, если на то пошло.
    Правда твоя, старина Шарло.
    Еще обладатель брады густой,
    Ваше сиятельство, граф Толстой,
    любитель касаться ногой травы,
    я Вас покидаю. И Вы правы.
    Прощайте, Альберт Эйнштейн, мудрец.
    Ваш не успев осмотреть дворец,
    в Вашей державе слагаю скит:
    Время — волна, а Пространство — кит.

    Природа сама и ее щедрот
    сыщики: Ньютон, Бойль-Мариотт,
    Кеплер, поднявший свой лик к Луне, —
    вы, полагаю, приснились мне.
    Мендель в банке и Дарвин с костьми
    макак, отношенья мои с людьми,
    их возраженья, зима, весна,
    август и май — персонажи сна.
    Снился мне холод и снился жар;
    снился квадрат мне и снился шар,
    щебет синицы и шелест трав.
    И снилось мне часто, что я неправ.
    Снился мне мрак и на волнах блик.
    Собственный часто мне снился лик.
    Снилось мне также, что лошадь ржет.
    Но смерть — это зеркало, что не лжет.
    Когда я умру, а сказать точней,
    когда я проснусь, и когда скучней
    на первых порах мне придется там,
    должно быть, виденья, я вам воздам.
    А впрочем, даже такая речь
    признак того, что хочу сберечь
    тени того, что еще люблю.
    Признак того, что я крепко сплю.

    Итак, возвращая язык и взгляд
    к барашкам на семьдесят строк назад,
    чтоб как-то их с пастухом связать;
    вернувшись на палубу, так сказать,
    я вижу, собственно, только нос
    и снег, что Ундине уста занес
    и снежный бюст превратил в сугроб.
    Сечас мы исчезнем, плавучий гроб.
    И вот, отправляясь навек на дно,
    хотелось бы твердо мне знать одно,
    поскольку я не вернусь домой:
    куда указуешь ты, вектор мой?

    Хотелось бы думать, что пел не зря.
    Что то, что я некогда звал "заря",
    будет и дальше всходить, как встарь,
    толкая худеющий календарь.
    Хотелось бы думать, верней — мечтать,
    что кто-то будет шары катать,
    а некто — из кубиков строить дом.
    Хотелось бы верить (увы, с трудом),
    что жизнь водолаза пошлет за мной,
    дав направление: "мир иной".

    Постыдная слабость! Момент, друзья.
    По крайней мере, надеюсь я,
    что сохранит милосердный Бог
    того, чего я лицезреть не смог.
    Америку, Альпы, Кавказ и Крым,
    долину Евфрата и вечный Рим,
    Торжок, где почистить сапог — обряд,
    и добродетелей некий ряд,
    которых тут не рискну назвать,
    чтоб заодно могли уповать
    на Бережливость, на Долг и Честь
    (хоть я не уверен в том, что вы — есть).
    Надеюсь я также, что некий швед
    спасет от атомной бомбы свет,
    что желтые тигры убавят тон,
    что яблоко Евы иной Ньютон
    сжует, а семечки бросит в лес,
    что "блюдца" украсят сервиз небес.

    Прощайте! пусть ветер свистит, свистит.
    Больше ему уж не зваться злым.
    Пускай Грядущее здесь грустит:
    как ни вертись, но не стать Былым.
    Пусть Кант-постовой засвистит в свисток,
    а в Веймаре пусть Фейербах ревет:
    "Прекрасных видений живой поток
    щелчок выключателя не прервет!"
    Возможно, так. А возможно, нет.
    Во всяком случае (ветер стих),
    как только Старушка погасит свет,
    я знаю точно: не станет их.
    Пусть жизнь продолжает, узрев в дупле
    улитку, в охотничий рог трубить,
    когда на скромном своем корабле
    я, как сказал перед смертью Рабле,
    отправлюсь в "Великое Может Быть"...

    (размыто)

    Мадам, Вы простите бессвязность, пыл.
    Ведь Вам-то известно, куда я плыл
    и то, почему я, презрев компас,
    курс проверял, так сказать, на глаз.

    Я вижу бульвар, где полно собак.
    Скамейка стоит, и цветет табак.
    Я вижу фиалок пучок в петле
    и Вас я вижу, мадам, в букле.

    Печальный взор опуская вниз,
    я вижу светлого джерси мыс,
    две легкие шлюпки, их четкий рант,
    на каждой, как маленький кливер, бант.

    А выше — о, звуки небесных арф! —
    подобный голландке, в полоску шарф
    и волны, которых нельзя сомкнуть,
    в которых бы я предпочел тонуть.

    И брови, как крылья прелестных птиц,
    над взором, которому нет границ
    в мире огромном ни вспять, ни впредь, —
    который Незримому дал Смотреть.

    Мадам, если впрямь существует связь
    меж сердцем и взглядом (лучась, дробясь
    и преломляясь), заметить рад:
    у Вас она лишена преград.

    Мадам, это больше, чем свет небес.
    Поскольку на полюсе можно без
    звезд копошиться хоть сотню лет.
    Поскольку жизнь — лишь вбирает свет.

    Но Ваше сердце, точнее — взор
    (как тонкие пальцы — предмет, узор)
    рождает чувства, и форму им
    светом оно придает своим.

    (размыто)

    И в этой бутылке у Ваших стоп,
    свидетельстве скромном, что я утоп,
    как астронавт посреди планет,
    Вы сыщете то, чего больше нет.

    Вас в горлышке встретит, должно быть, грусть.
    До марки добравшись — и наизусть
    запомнив — придете в себя вполне.
    И встреча со мною Вас ждет на дне!

    Мадам! Чтоб рассеять случайный сплин,
    Bottoms up! — как сказал бы Флинн.
    Тем паче, что мир, как в "Пиратах", здесь
    в зеленом стекле отразился весь.

    (размыто)

    Так вспоминайте ж меня, мадам,
    при виде волн, стремящихся к Вам,
    при виде стремящихся к Вам валов
    в беге строк, в гуденьи слов...

    Море, мадам, это чья-то речь...
    Я слух и желудок не смог сберечь:
    я нахлебался и речью полн...

    (размыто)

    Меня вспоминайте при виде волн!

    (размыто)

    ...что парная рифма нам даст, то ей
    мы возвращаем под видом дней.
    Как, скажем, данные дни в снегу...
    Лишь смерть оставляет, мадам, в долгу.

    (размыто)

    Что говорит с печалью в лице
    кошке, усевшейся на крыльце,
    снегирь, не спуская с последней глаз?
    "Я думал, ты не придешь. Alas!"

    ноябрь 1964, Норенская
    375/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    Прощальная ода

    1

    Ночь встает на колени перед лесной стеною.
    Ищет ключи слепые в связке своей несметной.
    Птицы твои родные громко кричат надо мною.
    Карр! Чивичи-ли, карр! — словно напев посмертный.
    Ветер пинает ствол, в темный сапог обутый.
    Но, навстречу склонясь, бьется сосна кривая.
    Снег, белей покрывал, которыми стан твой кутал,
    рушится вниз, меня здесь одного скрывая.

    2

    Туча растет вверху. Роща, на зависть рыбе,
    вдруг ныряет в нее. Ибо растет отвага.
    Бог глядит из небес, словно изба на отшибе:
    будто к нему пройти можно по дну оврага.
    Вот я весь пред тобой, словно пенек из снега,
    горло вытянув вверх — вран, но белес, как аист, —
    белым паром дыша, руку подняв для смеха,
    имя твое кричу, к хору птиц прибиваюсь.

    3

    Где ты! Вернись! Ответь! Где ты. Тебя не видно.
    Все сливается в снег и в белизну святую.
    Словно ангел — крылом — ты и безумье — слито,
    будто в пальцах своих легкий снежок пестую.
    Нет! Все тает — тебя здесь не бывало вовсе.
    Просто всего лишь снег, мною не сбитый плотно.
    Просто здесь образ твой входит к безумью в гости.
    И отбегает вспять — память всегда бесплотна.

    4

    Где ты! Вернись! Ответь! Боже, зачем скрываешь?
    Боже, зачем молчишь? Грешен — молить не смею.
    Боже, снегом зачем след ее застилаешь.
    Где она — здесь, в лесу? Иль за спиной моею?
    Не обернуться, нет! Звать ее бесполезно.
    Ночь вокруг, и пурга гасит огни ночлега.
    Путь, проделанный ею — он за спиной, как бездна:
    взгляд, нырнувший в нее, не доплывет до брега.

    5

    Где ж она, Бог, ответь! Что ей уста закрыло?
    Чей поцелуй? И чьи руки ей слух застлали?
    Где этот дом земной — погреб, овраг, могила?
    Иль это я молчу? Птицы мой крик украли?
    Нет, неправда — летит с зимних небес убранство.
    Больше, чем смертный путь — путь между ней и мною.
    Милых птиц растолкав, так взвился над страною,
    что меж сердцем моим и криком моим — пространство.

    6

    Стало быть, в чащу, в лес. В сумрачный лес средины
    жизни — в зимнюю ночь, дантову шагу вторя.
    Только я плоть ищу. А в остальном — едины.
    Плоть, пославшую мне, словно вожатых, горе.
    Лес надо мной ревет, лес надо мной кружится,
    корни в Аду пустив, ветви пустив на вырост.
    Так что вниз по стволам можно и в Ад спуститься,
    но никого там нет — и никого не вывесть!

    7

    Ибо она — жива! Но ни свистком, ни эхом
    не отзовется мне в этом упорстве твердом,
    что припадает сном к милым безгрешным векам,
    и молчанье растет в сердце, на зависть мертвым.
    Только двуглавый лес — под неподвижным взглядом
    осью избрав меня, ствол мне в объятья втиснув,
    землю нашей любви перемежая с Адом,
    кружится в пустоте, будто паук, повиснув.

    8

    Так что стоя в снегу, мерзлый ствол обнимая,
    слыша то тут, то там разве что крик вороны,
    будто вижу, как ты — словно от сна немая —
    жаждешь сном отделить корни сии от кроны.
    Сон! Не молчанье — сон! Страшной подобный стали,
    смерти моей под стать — к черной подснежной славе —
    режет лес по оси, чтоб из мертвых восстали
    грезы ее любви — выше, сильней, чем в яви!

    9

    Боже зимних небес, Отче звезды над полем,
    Отче лесных дорог, снежных холмов владыка,
    Боже, услышь мольбу: дай мне взлететь над горем
    выше моей любви, выше стенанья, крика.
    Дай ее разбудить! Нет, уж не речью страстной!
    Нет, не правдой святой, с правдою чувств совместной!
    Дай ее разбудить песней такой же ясной,
    как небеса твои, — ясной, как свод небесный!

    10

    Отче зимних равнин, мне — за подвиг мой грешный —
    сумрачный голос мой сделавший глуше, Боже,
    Отче, дай мне поднять очи от тьмы кромешной!
    Боже, услышь меня, давший мне душу Боже!
    Дай ее разбудить, светом прильнуть к завесам
    всех семи покрывал, светом сквозь них пробиться!
    Дай над безумьем взмыть, дай мне взлететь над лесом,
    песню свою пропеть и в темноту спуститься.

    11

    В разных земных устах дай же звучать ей долго.
    То как любовный плач, то как напев житейский.
    Дай мне от духа, Бог, чтобы она не смолкла
    прежде, чем в слух любви хлынет поток летейский.
    Дай мне пройти твой мир подле прекрасной жизни,
    пусть не моей — чужой. Дай вослед посмотреть им.
    Дай мне на землю пасть в милой моей отчизне,
    лжи и любви воздав общим числом — бессмертьем!

    12

    Этой силы прошу в небе твоем пресветлом.
    Небу нету конца. Но и любви конца нет.
    Пусть все то, что тогда было таким несметным:
    ложь ее и любовь — пусть все бессмертным станет!
    Ибо ее душа — только мой крик утихнет —
    тело оставит вмиг — песня звучит все глуше.
    Пусть же за смертью плоть душу свою настигнет:
    я обессмерчу плоть — ты обессмертил душу!

    13

    Пусть же, жизнь обогнав, с нежностью песня тронет
    смертный ее порог — с лаской, но столь же мнимо,
    и как ласточка лист, сорванный лист обгонит
    и помчится во тьму, ветром ночным гонима.
    Нет, листва, не проси даже у птиц предательств!
    Песня, как ни звонка, глуше, чем крик от горя.
    Пусть она, как река, этот "листок" подхватит
    и понесет с собой, дальше от смерти, в море.

    14

    Что ж мы смертью зовем. То, чему нет возврата!
    Это бессилье душ — нужен ли лучший признак!
    Целой жизни во тьму бегство, уход, утрата...
    Нет, еще нет могил! Но уж бушует призрак!
    Что уж дальше! Смерть! Лучшим смертям на зависть!
    Всем сиротствам урок: горе одно, без отчеств.
    Больше смерти: в руке вместо запястья — запись.
    Памятник нам двоим, жизни ушедшей — почесть!

    15

    Отче, прости сей стон. Это все рана. Боль же
    не заглушить ничем. Дух не властен над нею.
    Боже, чем больше мир, тем и страданье больше,
    дольше — изгнанье, вдох — глубже! о нет — больнее!
    Жизнь, словно крик ворон, бьющий крылом окрестность,
    поиск скрывшихся мест в милых сердцах с успехом.
    Жизнь — возвращенье слов, для повторенья местность
    и на горчайший зов — все же ответ: хоть эхом.

    16

    Где же искать твои слезы, уста, объятья?
    В дом безвестный внесла? В черной земле зарыла?
    Как велик этот край? Или не больше платья?
    Платьица твоего? Может быть, им прикрыла?
    Где они все? Где я? — Здесь я, в снегу, как стебель
    горло кверху тяну. Слезы глаза мне застят.
    Где они все? В земле? В море? В огне? Не в небе ль?
    Корнем в сумрак стучу. Здесь я, в снегу, как заступ.

    17

    Боже зимних небес, Отче звезды горящей,
    словно ее костер в черном ночном просторе!
    В сердце бедном моем, словно рассвет на чащу,
    горе кричит на страсть, ужас кричит на горе.
    Не оставляй меня! Ибо земля — все шире...
    Правды своей не прячь! Кто я? — пришел — исчезну.
    Не оставляй меня! Странник я в этом мире.
    Дай мне в могилу пасть, а не сорваться в бездну.

    18

    Боже! Что она жжет в этом костре? Не знаю.
    Прежде, чем я дойду, может звезда остынуть.
    Будто твоя любовь, как и любовь земная,
    может уйти во тьму, может меня покинуть.
    Отче! Правды не прячь! Сим потрясен разрывом,
    разум готов нырнуть в пение правды нервной:
    Божья любовь с земной — как океан с приливом:
    бегство во тьму второй — знак отступленья первой!

    19

    Кончено. Смерть! Отлив! Вспять уползает лента!
    Пена в сером песке сохнет — быстрей чем жалость!
    Что же я? Брег пустой? Черный край континента?
    Боже, нет! Материк! Дном под ним продолжаюсь!
    Только трудно дышать. Зыблется свет неверный.
    Вместо неба и птиц — море и рыб беззубье.
    Давит сверху вода — словно ответ безмерный —
    и убыстряет бег сердца к ядру: в безумье.

    20

    Боже зимних небес. Отче звезды над полем.
    Казни я не страшусь, как ни страшна разверстость
    сей безграничной тьмы; тяжести дна над морем:
    ибо я сам — любовь. Ибо я сам — поверхность!
    Не оставляй меня! Ты меня не оставишь!
    Ибо моя душа — вся эта местность божья.
    Отче! Каждая страсть, коей меня пытаешь,
    душу мою, меня — вдаль разгоняет больше.

    21

    Отче зимних небес, давший безмерность муки
    вдруг прибавить к любви; к шири её несметной,
    дай мне припасть к земле, дай мне раскинуть руки,
    чтобы пальцы мои свесились в сумрак смертный.
    Пусть это будет крест: горе сильней, чем доблесть!
    Дай мне объятья, нет, дай мне лишь взор насытить.
    Дай мне пропеть о той, чей уходящий образ
    дал мне здесь, на земле, ближе Тебя увидеть!

    22

    Не оставляй ее! Сбей с ее крыльев наледь!
    Боже, продли ей жизнь, если не сроком — местом.
    Ибо она как та птица, что гнезд не знает,
    но высоко летит к ясным холмам небесным.
    Дай же мне сил вселить смятый клочок бумажный
    в души, чьих тел еще в мире нигде не встретить.
    Ибо, если следить этот полет бесстрашный,
    можно внезапно твой, дальний твой край заметить!

    23

    Выше, выше... простясь... с небом в ночных удушьях...
    выше, выше... прощай... пламя, сжегшее правду...
    Пусть же песня совьет... гнезда в сердцах грядущих...
    выше, выше... не взмыть... в этот край астронавту...
    Дай же людским устам... свистом... из неба вызвать...
    это сиянье глаз... голос... Любовь, как чаша...
    с вечно живой водой... ждет ли она: что брызнуть...
    долго ли ждать... ответь... Ждать... до смертного часа...

    24

    Карр! чивичи-ли-карр! Карр, чивичи-ли... струи
    снега ли... карр, чиви... Карр, чивичи-ли... ветер...
    Карр, чивичи-ли, карр... Карр, чивичи-ли... фьюи...
    Карр, чивичи-ли, карр. Каррр... Чечевицу видел?
    Карр, чивичи-ли, карр... Карр, чивичири, чири...
    Спать пора, спать пора... Карр, чивичи-ри, фьере!
    Карр, чивичи-ри, каррр... фьюри, фьюри, фьюири.
    Карр, чивичи-ри, карр! Карр, чивиче... чивере.

    январь 1964, Таруса
    376/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    Спойлер: Показать
    377/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    В деревне Бог живет не по углам,
    как думают насмешники, а всюду.
    Он освящает кровлю и посуду
    и честно двери делит пополам.
    В деревне он -- в избытке. В чугуне
    он варит по субботам чечевицу,
    приплясывает сонно на огне,
    подмигивает мне, как очевидцу.
    Он изгороди ставит. Выдает
    девицу за лесничего. И в шутку
    устраивает вечный недолет
    объездчику, стреляющему в утку.
    Возможность же все это наблюдать,
    к осеннему прислушиваясь свисту,
    единственная, в общем, благодать,
    доступная в деревне атеисту.

    6 июня 1965
    378/402
    Ответить Цитировать
    1
  • Бродский

    Postscriptum



    Как жаль, что тем, чем стало для меня
    твое существование, не стало
    мое существованье для тебя.
    ...В который раз на старом пустыре
    я запускаю в проволочный космос
    свой медный грош, увенчанный гербом,
    в отчаянной попытке возвеличить
    момент соединения... Увы,
    тому, кто не способен заменить
    собой весь мир, обычно остается
    крутить щербатый телефонный диск,
    как стол на спиритическом сеансе,
    покуда призрак не ответит эхом
    последним воплям зуммера в ночи.

    1967
    379/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Немного горечи,
    Немного с мятою,
    Наутро странная,
    В ночи – пернатая.

    Безумно яркая,
    По-стрижьи быстрая,
    Местами жесткая
    И чуть волнистая.

    С осколков дребезгом,
    Бумаг шуршанием,
    С ростков побегами,
    Без оправдания.

    Над горизонтами
    И под завалами,
    С лучами светлыми,
    Снегами талыми.

    С мечтами, тайнами,
    Друзьями, чувствами.
    Жизнь многогранная
    И многовкусная.

    11.04.2015
    1/2
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    Разговор с небожителем



    Здесь, на земле,
    где я впадал то в истовость, то в ересь,
    где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
    как мышь в золе,
    где хуже мыши
    глодал петит родного словаря,
    тебе чужого, где, благодаря
    тебе, я на себя взираю свыше,

    уже ни в ком
    не видя места, коего глаголом
    коснуться мог бы, не владея горлом,
    давясь кивком
    звонкоголосой падали, слюной
    кропя уста взамен кастальской влаги,
    кренясь Пизанской башнею к бумаге
    во тьме ночной,

    тебе твой дар
    я возвращаю -- не зарыл, не пропил;
    и, если бы душа имела профиль,
    ты б увидал,
    что и она
    всего лишь слепок с горестного дара,
    что более ничем не обладала,
    что вместе с ним к тебе обращена.

    Не стану жечь
    тебя глаголом, исповедью, просьбой,
    проклятыми вопросами -- той оспой,
    которой речь
    почти с пелен
    заражена -- кто знает? -- не тобой ли;
    надежным, то есть, образом от боли
    ты удален.

    Не стану ждать
    твоих ответов, Ангел, поелику
    столь плохо представляемому лику,
    как твой, под стать,
    должно быть, лишь
    молчанье -- столь просторное, что эха
    в нем не сподобятся ни всплески смеха,
    ни вопль: "Услышь!"

    Вот это мне
    и блазнит слух, привыкший к разнобою,
    и облегчает разговор с тобою
    наедине.
    В Ковчег птенец,
    не возвратившись, доказует то, что
    вся вера есть не более, чем почта
    в один конец.

    Смотри ж, как, наг
    и сир, жлоблюсь о Господе, и это
    одно тебя избавит от ответа.
    Но это -- подтверждение и знак,
    что в нищете
    влачащий дни не устрашится кражи,
    что я кладу на мысль о камуфляже.
    Там, на кресте,

    не возоплю: "Почто меня оставил?!"
    Не превращу себя в благую весть!
    Поскольку боль -- не нарушенье правил:
    страданье есть
    способность тел,
    и человек есть испытатель боли.
    Но то ли свой ему неведом, то ли
    ее предел.

    ___

    Здесь, на земле,
    все горы -- но в значении их узком --
    кончаются не пиками, но спуском
    в кромешной мгле,
    и, сжав уста,
    стигматы завернув свои в дерюгу,
    идешь на вещи по второму кругу,
    сойдя с креста.

    Здесь, на земле,
    от нежности до умоисступленья
    все формы жизни есть приспособленье.
    И в том числе
    взгляд в потолок
    и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
    в котором нас разыскивает, скажем,
    один стрелок.

    Как на сопле,
    все виснет на крюках своих вопросов,
    как вор трамвайный, бард или философ --
    здесь, на земле,
    из всех углов
    несет, как рыбой, с одесной и с левой
    слиянием с природой или с девой
    и башней слов!

    Дух-исцелитель!
    Я из бездонных мозеровских блюд
    так нахлебался варева минут
    и римских литер,
    что в жадный слух,
    который прежде не был привередлив,
    не входят щебет или шум деревьев --
    я нынче глух.

    О нет, не помощь
    зову твою, означенная высь!
    Тех нет объятий, чтоб не разошлись
    как стрелки в полночь.
    Не жгу свечи,
    когда, разжав железные объятья,
    будильники, завернутые в платья,
    гремят в ночи!

    И в этой башне,
    в правнучке вавилонской, в башне слов,
    все время недостроенной, ты кров
    найти не дашь мне!
    Такая тишь
    там, наверху, встречает златоротца,
    что, на чердак карабкаясь, летишь
    на дно колодца.

    Там, наверху --
    услышь одно: благодарю за то, что
    ты отнял все, чем на своем веку
    владел я. Ибо созданное прочно,
    продукт труда
    есть пища вора и прообраз Рая,
    верней -- добыча времени: теряя
    (пусть навсегда)

    что-либо, ты
    не смей кричать о преданной надежде:
    то Времени, невидимые прежде,
    в вещах черты
    вдруг проступают, и теснится грудь
    от старческих морщин; но этих линий --
    их не разгладишь, тающих как иней,
    коснись их чуть.

    Благодарю...
    Верней, ума последняя крупица
    благодарит, что не дал прилепиться
    к тем кущам, корпусам и словарю,
    что ты не в масть
    моим задаткам, комплексам и форам
    зашел -- и не предал их жалким формам
    меня во власть.

    ___

    Ты за утрату
    горазд все это отомщеньем счесть,
    моим приспособленьем к циферблату,
    борьбой, слияньем с Временем -- Бог весть!
    Да полно, мне ль!
    А если так -- то с временем неблизким,
    затем что чудится за каждым диском
    в стене -- туннель.

    Ну что же, рой!
    Рой глубже и, как вырванное с мясом,
    шей сердцу страх пред грустною порой,
    пред смертным часом.
    Шей бездну мук,
    старайся, перебарщивай в усердьи!
    Но даже мысль о -- как его! -- бессмертьи
    есть мысль об одиночестве, мой друг.

    Вот эту фразу
    хочу я прокричать и посмотреть
    вперед -- раз перспектива умереть
    доступна глазу --
    кто издали'
    откликнется? Последует ли эхо?
    Иль ей и там не встретится помеха,
    как на земли?

    Ночная тишь...
    Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
    Кирпичный будоражит позвоночник
    печная мышь.
    И за окном
    толпа деревьев в деревянной раме,
    как легкие на школьной диаграмме,
    объята сном.

    Все откололось...
    И время. И судьба. И о судьбе...
    Осталась только память о себе,
    негромкий голос.
    Она одна.
    И то -- как шлак перегоревший, гравий,
    за счет каких-то писем, фотографий,
    зеркал, окна, --

    исподтишка...
    и горько, что не вспомнить основного!
    Как жаль, что нету в христианстве бога --
    пускай божка --
    воспоминаний, с пригоршней ключей
    от старых комнат -- идолища с ликом
    старьевщика -- для коротанья слишком
    глухих ночей.

    Ночная тишь.
    Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
    Отрепья дыма роются в обломках
    больничных крыш.
    Любая речь
    безадресна, увы, об эту пору --
    чем я сумел, друг-небожитель, спору
    нет, пренебречь.

    Страстная. Ночь.
    И вкус во рту от жизни в этом мире,
    как будто наследил в чужой квартире
    и вышел прочь!
    И мозг под током!
    И там, на тридевятом этаже
    горит окно. И, кажется, уже
    не помню толком,

    о чем с тобой
    витийствовал -- верней, с одной из кукол,
    пересекающих полночный купол.
    Теперь отбой,
    и невдомек,
    зачем так много черного на белом?
    Гортань исходит грифелем и мелом,
    и в ней -- комок

    не слов, не слез,
    но странной мысли о победе снега --
    отбросов света, падающих с неба, --
    почти вопрос.
    В мозгу горчит,
    и за стеною в толщину страницы
    вопит младенец, и в окне больницы
    старик торчит.

    Апрель. Страстная. Все идет к весне.
    Но мир еще во льду и в белизне.
    И взгляд младенца,
    еще не начинавшего шагов,
    не допускает таянья снегов.
    Но и не деться
    от той же мысли -- задом наперед --
    в больнице старику в начале года:
    он видит снег и знает, что умрет
    до таянья его, до ледохода.

    март -- апрель 1970
    380/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Автор Елена Стефанович - человек со сложной судьбой и прекрасными стихами. Оставлю небольшое интервью с ней откуда и узнал о ней, жаль что такие люди доживают года в нищете

    стих
    Спойлер: Показать


    интервью(таймкод 20:24 и до конца)
    Спойлер: Показать
    1/1
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    На 22-е декабря 1970 года Якову Гордину от Иосифа Бродского

    Сегодня масса разных знаков
    — и в небесах, и на воде —
    сказали мне, что быть беде:
    что я напьюсь сегодня, Яков.

    Затем, что день прохладный сей
    есть твоего рожденья дата
    (о чем, конечно, в курсе Тата
    и малолетний Алексей).

    И я схватил, мой друг, едва
    отбросив утром одеяло,
    газету "Правда". Там стояло
    под словом "Правда" — Двадцать Два.

    Ура! — воскликнул я. — Ура!
    Я снова вижу цифры эти!
    И ведь не где-нибудь: в газете!
    Их не было еще вчера.

    Пусть нету в скромных цифрах сих
    торжественности (это ясно),
    но их тождественность прекрасна
    и нет соперничества в них!

    Их равнозначность хороша!
    И я скажу, друг Яков, смело,
    что первая есть как бы тело,
    вторая, следственно, душа.

    К чему бросать в былое взгляд
    и доверять слепым приметам?
    К тому же, это было летом
    и двадцать девять лет назад.

    А ты родился до войны.
    Зимой. Пускай твой день рожденья
    на это полусовпаденье
    глядит легко, со стороны.

    Не опускай, друг Яков, глаз!
    Ни в чем на свете нету смысла.
    И только наши, Яков, числа
    живут до нас и после нас.

    При нас — отчасти... Жизнь сложна.
    Сложны в ней даже наслажденья.
    Затем она лишь и нужна,
    чтоб праздновать в ней день рожденья!

    Зачем еще? Один твердит:
    цель жизни — слава и богатство.
    Но слава — дым, богатство — гадство.
    Твердящий так — живым смердит.

    Другой мечтает жить в глуши,
    бродить в полях и все такое.
    Он утверждает: цель — в покое
    и в равновесии души.

    А я скажу, что это — вздор.
    Пошел он с этой целью к черту!
    Когда вблизи кровавят морду,
    куда девать спокойный взор?

    И даже если не вблизи,
    а вдалеке? И даже если
    сидишь в тепле в удобном кресле,
    а кто-нибудь сидит в грязи?

    Все это жвачка: смех и плач,
    "мы правы, ибо мы страдаем".
    И быть не меньшим негодяем
    бедняк способен, чем богач.

    И то, и это — скверный бред:
    стяжанье злата, равновесья.
    Я — homo sapiens, и весь я
    противоречий винегрет.

    Добро и Зло суть два кремня,
    и я себя подвергну риску,
    но я скажу: союз их искру
    рождает на предмет огня.

    Огонь же — рвется от земли,
    от Зла, Добра и прочей швали,
    почти всегда по вертикали,
    как это мы узнать могли.

    Я не скажу, что это — цель.
    Еще сравнят с воздушным шаром.
    Но нынче я охвачен жаром!
    Мне сильно хочется отсель!

    То свойства Якова во мне —
    его душа и тело или
    две цифры — все воспламенили!
    Боюсь, распространюсь вовне.

    Опасность эту четко зря,
    хочу иметь вино в бокале!
    Не то рванусь по вертикали
    Двадцать Второго декабря!

    Горю! Но трезво говорю:
    Твое здоровье, Яков! С Богом!
    Да-с, мы обязаны во многом
    Природе и календарю.

    Игра. Случайность. Может быть,
    слепой природы самовластье.
    Но разве мы такое счастье
    смогли бы логикой добыть?

    Жаме! Нас мало, господа,
    и меньше будет нас с годами.
    Но, дни влача в тюрьме, в бедламе,
    мы будем праздновать всегда

    сей праздник! Прочие — мура.
    День этот нами изберется
    дним Добродушья, Благородства —
    Днем Качеств Гордина — Ура!

    1970
    381/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    Спойлер: Показать
    382/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    Литовский дивертисмент

    Томасу Венцлова

    1. Вступление

    Вот скромная приморская страна.
    Свой снег, аэропорт и телефоны,
    свои евреи. Бурый особняк
    диктатора. И статуя певца,
    отечество сравнившего с подругой,

    в чем проявился пусть не тонкий вкус,
    но знанье географии: южане
    здесь по субботам ездят к северянам
    и, возвращаясь под хмельком пешком,
    порой на Запад забредают — тема
    для скетча. Расстоянья таковы,
    что здесь могли бы жить гермафродиты.

    Весенний полдень. Лужи, облака,
    бесчисленные ангелы на кровлях
    бесчисленных костелов; человек
    становится здесь жертвой толчеи
    или деталью местного барокко.

    2. Леиклос1

    Родиться бы сто лет назад
    и сохнущей поверх перины
    глазеть в окно и видеть сад,
    кресты двуглавой Катарины;
    стыдиться матери, икать
    от наведенного лорнета,
    тележку с рухлядью толкать
    по желтым переулкам гетто;
    вздыхать, накрывшись с головой,
    о польских барышнях, к примеру;
    дождаться Первой мировой
    и пасть в Галиции — за Веру,
    Царя, Отечество, — а нет,
    так пейсы переделать в бачки
    и перебраться в Новый Свет,
    блюя в Атлантику от качки.

    3. Кафе "Неринга"

    Время уходит в Вильнюсе в дверь кафе,
    провожаемо дребезгом блюдец, ножей и вилок,
    и пространство, прищурившись, подшофе,
    долго смотрит ему в затылок.

    Потерявший изнанку пунцовый круг
    замирает поверх черепичных кровель,
    и кадык заостряется, точно вдруг
    от лица остается всего лишь профиль.

    И веления щучьего слыша речь,
    подавальщица в кофточке из батиста
    перебирает ногами, снятыми с плеч
    местного футболиста.

    4. Герб

    Драконоборческий Егорий,
    копье в горниле аллегорий
    утратив, сохранил досель
    коня и меч, и повсеместно
    в Литве преследует он честно
    другим не видимую цель.

    Кого он, стиснув меч в ладони,
    решил настичь? Предмет погони
    скрыт за пределами герба.
    Кого? Язычника? Гяура?
    Не весь ли мир? Тогда не дура
    была у Витовта губа.

    5. Amicum-philosophum de melancholia, mania et plica polonica2

    Бессонница. Часть женщины. Стекло
    полно рептилий, рвущихся наружу.
    Безумье дня по мозжечку стекло
    в затылок, где образовало лужу.
    Чуть шевельнись — и ощутит нутро,
    как некто в ледяную эту жижу
    обмакивает острое перо
    и медленно выводит "ненавижу"
    по росписи, где каждая крива
    извилина. Часть женщины в помаде
    в слух запускает длинные слова,
    как пятерню в завшивленные пряди.
    И ты в потемках одинок и наг
    на простыне, как Зодиака знак.

    6. Palangen3

    Только море способно взглянуть в лицо
    небу; и путник, сидящий в дюнах,
    опускает глаза и сосет винцо,
    как изгнанник-царь без орудий струнных.
    Дом разграблен. Стада у него — свели.
    Сына прячет пастух в глубине пещеры.
    И теперь перед ним — только край земли,
    и ступать по водам не хватит веры.

    7. Dominikanaj4

    Сверни с проезжей части в полу-
    слепой проулок и, войдя
    в костел, пустой об эту пору,
    сядь на скамью и, погодя,
    в ушную раковину Бога,
    закрытую для шума дня,
    шепни всего четыре слога:
    — Прости меня.

    1971

    * (прим. в СИБ)

    1 Улица в Вильнюсе.

    2 "Другу-философу о мании, меланхолии и польском колтуне" (лат.).
    Название трактата XVIII века, хранящегося в библиотеке Вильнюсского
    университета.

    3 Паланга (нем.).

    4 "Доминиканцы" (костел в Вильнюсе) (лит.).
    383/402
    Ответить Цитировать
    1
  • Бродский

    Одному тирану

    Он здесь бывал: еще не в галифе —
    в пальто из драпа; сдержанный, сутулый.
    Арестом завсегдатаев кафе
    покончив позже с мировой культурой,
    он этим как бы отомстил (не им,
    но Времени) за бедность, униженья,
    за скверный кофе, скуку и сраженья
    в двадцать одно, проигранные им.

    И Время проглотило эту месть.
    Теперь здесь людно, многие смеются,
    гремят пластинки. Но пред тем, как сесть
    за столик, как-то тянет оглянуться.
    Везде пластмасса, никель — все не то;
    в пирожных привкус бромистого натра.
    Порой, перед закрытьем, из театра
    он здесь бывает, но инкогнито.

    Когда он входит, все они встают.
    Одни — по службе, прочие — от счастья.
    Движением ладони от запястья
    он возвращает вечеру уют.
    Он пьет свой кофе — лучший, чем тогда,
    и ест рогалик, примостившись в кресле,
    столь вкусный, что и мертвые "о да!"
    воскликнули бы, если бы воскресли.

    январь 1972
    384/402
    Ответить Цитировать
    1
  • Бродский

    Письма римскому другу (из Марциала)

    Нынче ветрено и волны с перехлестом.
    Скоро осень, все изменится в округе.
    Смена красок этих трогательней, Постум,
    чем наряда перемена у подруги.

    Дева тешит до известного предела —
    дальше локтя не пойдешь или колена.
    Сколь же радостней прекрасное вне тела:
    ни объятья невозможны, ни измена!

    ___

    Посылаю тебе, Постум, эти книги.
    Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
    Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
    Все интриги, вероятно, да обжорство.

    Я сижу в своем саду, горит светильник.
    Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
    Вместо слабых мира этого и сильных —
    лишь согласное гуденье насекомых.

    ___

    Здесь лежит купец из Азии. Толковым
    был купцом он — деловит, но незаметен.
    Умер быстро — лихорадка. По торговым
    он делам сюда приплыл, а не за этим.

    Рядом с ним — легионер, под грубым кварцем.
    Он в сражениях империю прославил.
    Сколько раз могли убить! а умер старцем.
    Даже здесь не существует, Постум, правил.

    ___

    Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
    но с куриными мозгами хватишь горя.
    Если выпало в Империи родиться,
    лучше жить в глухой провинции у моря.

    И от Цезаря дал?ко, и от вьюги.
    Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
    Говоришь, что все наместники — ворюги?
    Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

    ___

    Этот ливень переждать с тобой, гетера,
    я согласен, но давай-ка без торговли:
    брать сестерций с покрывающего тела —
    все равно что дранку требовать от кровли.

    Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
    Чтобы лужу оставлял я — не бывало.
    Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
    он и будет протекать на покрывало.

    ___

    Вот и прожили мы больше половины.
    Как сказал мне старый раб перед таверной:
    "Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
    Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

    Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
    Разыщу большой кувшин, воды налью им...
    Как там в Ливии, мой Постум, — или где там?
    Неужели до сих пор еще воюем?

    ___

    Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
    Худощавая, но с полными ногами.
    Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
    Жрица, Постум, и общается с богами.

    Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
    Или сливами. Расскажешь мне известья.
    Постелю тебе в саду под чистым небом
    и скажу, как называются созвездья.

    ___

    Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
    долг свой давний вычитанию заплатит.
    Забери из-под подушки сбереженья,
    там немного, но на похороны хватит.

    Поезжай на вороной своей кобыле
    в дом гетер под городскую нашу стену.
    Дай им цену, за которую любили,
    чтоб за ту же и оплакивали цену.

    ___

    Зелень лавра, доходящая до дрожи.
    Дверь распахнутая, пыльное оконце,
    стул покинутый, оставленное ложе.
    Ткань, впитавшая полуденное солнце.

    Понт шумит за черной изгородью пиний.
    Чье-то судно с ветром борется у мыса.
    На рассохшейся скамейке — Старший Плиний.
    Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

    март 1972
    385/402
    Ответить Цитировать
    1
  • Бродский

    Спойлер: Показать
    386/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    Спойлер: Показать
    387/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    На смерть друга



    Имяреку, тебе, -- потому что не станет за труд
    из-под камня тебя раздобыть, -- от меня, анонима,
    как по тем же делам: потому что и с камня сотрут,
    так и в силу того, что я сверху и, камня помимо,
    чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса --
    на эзоповой фене в отечестве белых головок,
    где наощупь и слух наколол ты свои полюса
    в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок;
    имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от
    то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,
    похитителю книг, сочинителю лучшей из од
    на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой,
    слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы,
    обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей,
    белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,
    одинокому сердцу и телу бессчетных постелей --
    да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,
    в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,
    понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,
    и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.
    Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.
    Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,
    вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,
    чьи застежки одни и спасали тебя от распада.
    Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
    тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.
    Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
    с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.

    1973
    388/402
    Ответить Цитировать
    2
  • Бродский

    Спойлер: Показать
    389/402
    Ответить Цитировать
    1
  • Бродский

    М. К.

    Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
    все подозрительно: подпись, бумага, числа.
    Даже ребенку скучно в такие цацки;
    лучше уж в куклы. Вот я и разучился.
    Теперь, когда мне попадается цифра девять
    с вопросительной шейкой (чаще всего, под утро)
    или (заполночь) двойка, я вспоминаю лебедь,
    плывущую из-за кулис, и пудра
    с потом щекочут ноздри, как будто запах
    набирается как телефонный номер
    или -- шифр сокровища. Знать, погорев на злаках
    и серпах, я что-то все-таки сэкономил!
    Этой мелочи может хватить надолго.
    Сдача лучше хрусткой купюры, перила -- лестниц.
    Брезгуя щелковой кожей, седая холка
    оставляет вообще далеко наездниц.
    Настоящее странствие, милая амазонка,
    начинается раньше, чем скрипнула половица,
    потому что губы смягчают линию горизонта,
    и путешественнику негде остановиться.

    <1987>
    390/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
  • Бродский

    Вечер. Развалины геометрии.
    Точка, оставшаяся от угла.
    Вообще: чем дальше, тем беспредметнее.
    Так раздеваются догола.

    Но -- останавливаются. И заросли
    скрывают дальнейшее, как печать
    содержанье послания. А казалось бы --
    с лабии и начать...

    Луна, изваянная в Монголии,
    прижимает к бесчувственному стеклу
    прыщавую, лезвиями магнолии
    гладко выбритую скулу.

    Как войску, пригодному больше к булочным
    очередям, чем кричать "ура",
    настоящему, чтоб обернуться будущим,
    требуется вчера.

    Это -- комплекс статуи, слиться с теменью
    согласной, внутренности скрепя.
    Человек отличается только степенью
    отчаянья от самого себя.

    <1987>
    391/402
    Ответить Цитировать
    0
    Это сообщение пока никто не оценил.
474 постов
1 2 20 21 22 23 24
1 человек читает эту тему (1 гость):
Зачем регистрироваться на GipsyTeam?
  • Вы сможете оставлять комментарии, оценивать посты, участвовать в дискуссиях и повышать свой уровень игры.
  • Если вы предпочитаете четырехцветную колоду и хотите отключить анимацию аватаров, эти возможности будут в настройках профиля.
  • Вам станут доступны закладки, бекинг и другие удобные инструменты сайта.
  • На каждой странице будет видно, где появились новые посты и комментарии.
  • Если вы зарегистрированы в покер-румах через GipsyTeam, вы получите статистику рейка, бонусные очки для покупок в магазине, эксклюзивные акции и расширенную поддержку.